И дольше века длится день: в СТИ выпустили спектакль по Маркесу

Фото - Александр Иванишин Фото - Александр Иванишин Фото - Александр Иванишин

«Ура! Они возвращаются», - именно этими словами театральная Москва встречала известие о том, что в СТИ готов к выпуску новый спектакль «Один день в Макондо». «Почему возвращаются?», - спросит не очень опытный театрал. Секрет в том, что эта премьера росла-росла и выросла из еще студенческой постановки, которая, кстати, носила название первоисточника – «Сто лет одиночества». В не очень далеком 2016 году это была дипломная работа курса Сергея Женовача. Яркое театральное высказывание по Маркесу тогда носило «многосерийный» характер, за почти три года оно успело пустить корни и превратиться из очень длинного спектакля в очень-очень длинный. Теперь на полноценное путешествие в Макондо необходимо выделить почти целый выходной день: приехать в СТИ нужно будет к часу дня, а уехать можно будет совсем вечером, в районе половины одиннадцатого, но это с учетом двухчасового перерыва.

«Почему же ура?», - спросит еще более внимательный начинающий театрал. Все потому, что это была одна из самых обсуждаемых и любимых театральных работ сезона. В то время настоящие знатоки смело могли отправить каждого интересующегося на небольшую сцену ГИТИСа наравне с МХТ или Вахтанговским театром. Тогда, похоже, даже те, кто никогда не знал удовольствия ходить на студенческие спектакли, решились и посетили ту самую аудиторию в Малом Кисловском переулке. Сегодня это уже зрелый продукт, который готов не просто влюблять в себя зрителя, но и претендовать на то, чтобы во многом определить положение театральных дел в Москве. Тем более, что ребята успели немного обрасти опытом, а сам режиссер-постановщик Егор Перегудов, который на несколько выпусков старше актёрского состава, получил должность главного режиссёра РАМТа. Поэтому все теперь совсем по-взрослому, но также по-хорошему дерзко.

Можно смело констатировать тот факт, что переезд никоим образом не смог убить бунтарский студенческий дух этой постановки. И даже сценический антураж отчасти переносит нас в гитисовские стены, хотя сейчас над сценографией поработал сам Александр Боровский. Конечно, если отбросить в сторону ностальгию, то на сцене СТИ ребята получили все блага театральной цивилизации. На помощь теперь уже настоящим профессионалам пришла не только дополненная и улучшенная версия декораций, но и появилось световое решение, которое стало неотъемлемым атрибутом для передачи таинственной атмосферы Макондо. За девять часов нам удаётся пережить целый век, причем не отсидеть, сонно поглядывая на часы, а пережить, прочувствовать и, кажется, как и жителям Макондо начать верить в то, что времени и вовсе не существует. То, что сделал Егор Перегудов иногда кажется чем-то невозможным, и здесь речь идет даже не о том, что зрители каким-то мифическим образом соглашаются на это девятичасовое рандеву, а о работе режиссера над самим текстом. Егор Перегудов взял огромный и местами трудночитаемый роман Маркеса и превратил его в абсолютно идеальный сценарий. И простит меня Габриэль Гарсиа, создал из него такую историю, которую нам всем будто и хотелось увидеть. Конечно, в сценической версии появилось то, чего просто не могло быть на страницах романа. И хочется говорить об этом, потому что именно этот свежий глоток воздуха делает «Один день в Макондо» таким незабываемым.

«Первый в роду будет привязан к дереву, последнего – съедят муравьи». Эта фраза, как и полагается, сначала звучит как страшное проклятие. Она повторяется так много раз, что появляется ощущение, что это поставленная на повтор кассета. Со временем перестаёшь вслушиваться и начинаешь воспринимать звучащее как данность. К слову, о заевшей кассете: режиссер в течение всего спектакля виртуозно играет со временем, и в какой-то момент мы начинаем смотреть на жизнь Буэндиа в беззвучной перемотке к самым первым минутам встречи зрителей и артистов. В начале спектакля трудно себе представить, как тяжело будет отпускать каждого героя и томительно ждать, когда этому всему придёт конец. А потом долго-долго наблюдаешь за судьбами Буэндиа, их поисками, разочарованиями и отчетливо начинаешь осознавать, что жизнь в этом «потерянном рае» и есть их главное наказание. Никому из них так и не удается обрести счастья: здесь, в их родном Макондо, для них уготованы только суета, беспокойство и наваждение, и выбраться из этого проклятого плена не получиться даже за пределами вымышленного города. За один век в семье Буэндиа сходят с ума, терпят военные неудачи, хоронят возлюбленных, от отчаяния уходят в монастырь, отказываются от родных детей, теряют смысл жизни, мучаются и маются от своих собственных страстей, и постоянно пытаются скрыться от нависшего над ними черного облака одиночества.

Но режиссёр, вероятно, любит своих героев и все же протягивает им руку помощи от этой страшной ноши: все они в конечном итоге обретут долгожданное спокойствие. Смерть в спектакле – это не только акт спасения, но и отдельный вид искусства. Все жители Макондо попадают в лучший из миров, совершив эффектный акробатический этюд, и это становится их последним испытанием перед тем, как наконец отдохнуть от преследовавших земных испытаний и начать спокойно наблюдать за всем сверху. Для воплощения данного режиссерского решения на сцене появляется «второй этаж», который отчасти расширяет границы: мы видим не только то, что происходит в самом городе. Финальный аккорд всей истории, как это часто бывает, оказывается наиболее ярким и решающим: пазлы наконец сходятся окончательно. Отец последнего из рода Буэндиа завершает расшифровку пергаментов Мелькиадеса и понимает, что ему, собственно, уже не суждено выйти из этой комнаты. Это все, как говорится, по Маркесу, но театральным подмосткам просто литературного материала мало, поэтому тут рождается одна из самых прекрасных и поэтически окрашенных сцен всего девятичасового путешествия. Именно в этот момент в прямом и переносном смысле начинает виднеться свет: каждый из рода Буэндиа исчезает из зрительского поля зрения в образовавшуюся в стене щель. « … Тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды», - до последнего вторит Аурелиано. Снова заевшая кассета и понимание того, что и это не проклятие. Все кончено. Ничему не суждено повториться. И это конец одиночества, и финал спектакля одновременно …

.